Мысли вслух…

Здесь я все это учитываю. Пять месяцев здесь и полтора в Париже — как летит время — я не выпил рюмки коньяку, ложусь в двенадцать и встаю в девять и т. д. В Монте-Карло съездил раза три-четыре и то не играл, чтобы «волнения» и прочее… Признаться, все это надоело, но результаты изумительные. Все это я пишу Вам, зная, что Вам Ваш старый и верный друг не надоест, говоря о себе, это во-первых. А во-вторых, пишу для того, чтобы объяснить Вам, что помогло мне вынести все эти невыносимо тяжелые удары, которые щедрая судьба обрушила на нас. Дорогая Александра Александровна! Как я ни был готов к известию о кончине незабвенной Елены Константиновны, но я — от Вас я ничего не скрываю — чуть с ума не сошел от горя и тоски. Никакие усилия убедить себя, что семнадцать лет ее невыносимых страданий кончились, что ее жизнь была давно не жизнью — не помогали. Перед этой ужасной вестью глубоко потрясла меня трагическая гибель бедной Верочки [Шухминой], такой жизнерадостной и еще полной сил. И тут не помогли мысли, что она была уже на пороге своей сценической карьеры, что сцена ей не дала бы уже ничего. С особенной яркостью встала передо мной Ваша неисчерпаемая доброта и чуткость, с которой Вы дали ей последнюю ее роль в Ваш бенефис, против даже, кажется, моего желания. И как громом поразила, наконец, меня неожиданная кончина гиганта русской сцены — Владимира Николаевича [Давыдова]. Май и июнь сыпались эти удары, и будь это в феврале или даже марте — мне их бы не выдержать. Наконец, точно всего было мало, получил я известие о кончине моего старого друга П. П. Гнедича..